Актер, чье имя прочно вписано в историю отечественного театра и кино, не из тех, кто говорит о себе в превосходной степени.

За плечами — сотни ролей, работа с крупнейшими режиссерами, участие в уникальных проектах, включая подготовку к космическому полету. Но в разговоре он прежде всего человек, который не скрывает, что актерство это не только «свет рампы», но и тяжелый, а порой изматывающий труд…

«РАНЬШЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛИ КУМИРЫ»

— Владимир Александрович, изменился ли ваш метод работы над ролью по сравнению с началом карьеры?

— Ну конечно, это несопоставимые вещи. Просто это действительно приобретается в результате набора опыта и прочих слагаемых, поэтому я могу только подчеркнуть, что, безусловно, изменился. И мне кажется, в любой профессии метод работы с годами меняется, не только в актерской.

— Бывает ли вам сегодня страшно перед выходом на сцену или перед словом «мотор»?

— Это не страх, это волнение. Да, оно определенно присутствует. И я думаю, что это качество тоже необходимое. Оно не умирает со временем, с опытом. Но это не страх, этим словом не могу назвать данное ощущение. Волнение — это есть.

— Сильно отличаются нынешние актеры от вашего поколения? Чему вы учитесь у них? Если, конечно, учитесь.

— Отличаются невыразимо сильно. У них появились какие-то новые качества, но не актерского плана: они одновременно и сопродюсеры, и сопиарщики. У них очень много такого, что мне, допустим, не очень присуще. У меня теряется интерес к артистам, которые бесконечно, а там это действительно бесконечно, на всех каналах что-то рекламируют — и не только банки, но и мобильную связь и прочее. И ты просто думаешь: «Боже мой, но как же после этого ты там что-то играешь?» Ничего, играют. Они считают, что медийность стерпит все.

— Как изменилось само понимание успеха, звездности в кино и в театре за последние десятилетия?

— Не знаю. Мне кажется, раньше звездность была заслуженной. И там действительно были кумиры. А сегодня звездность… Я даже не знаю, кто присваивает это звание, не публика же, скорее, средства массовой информации. Там «король», «принц», «королева» и прочее, прочее… И по каким это критериям? Особенно это распространено в шоу-бизнесе, не в театре, в театре, может быть, в меньшей степени, но в кинематографе — да.

«НЕ ПОКИДАЕТ ЧУВСТВО НЕЛОВКОСТИ»

— Какая из ваших старых ролей кажется вам сегодня ошибочной или, может быть, недоработанной?

— Их немало. Я просто конкретно не могу называть, потому что вопрос этот этического свойства. И в театре, и в кинематографе этого достаточно. Но это тот самый отрицательный, негативный опыт, который тоже опыт. То есть на этом жизнь не заканчивается — продолжается, и ты делаешь соответствующие выводы.

— Что сегодня заставляет вас внутренне соглашаться на новую роль, когда доказывать уже ничего не нужно?

— Материал. В первую очередь материал, команда и режиссер. А у режиссера, как правило, своя команда операторская. Мне всегда очень важно, кто меня снимает и кто руководит процессом. Потому что все остальные вещи, составляющие — ну скажем так — меньшей творческой насыщенности, а скорее административной. Там все это немножко размыто и очень много непрофессиональных людей. Но, слава богу, они нетворческие люди.

— Партнер для вас важен?

— Конечно. Очень важное звено.

— Если бы можно было дать один совет себе в начале пути, что бы вы сказали?

— Дерзай!

— Бывали ли случаи, когда вы соглашались на роль исключительно ради гонорара, и жалеете ли вы об этом сейчас?

— Да, было, конечно. Но не жалею. Я думаю, что обстоятельства были важнее каких-то принципов.

— А приходилось вам когда-нибудь переступать через свои принципы ради важной роли?

— Нет. Наверное, нет. Слишком часто приходилось выбирать, когда были два параллельных и очень интересных проекта. Так у меня случилось с предложениями «Чонкина» и «Такси-блюз». Я был утвержден и там и там, и меня ждали, но выбирать можно было только одно. И я выбрал то, чего в результате не случилось по не зависящим от меня причинам, а именно Чонкина.

— Как вы относитесь к проходным проектам или сериалам, в которых сегодня приходится сниматься?

— Стараюсь относиться как к работе. Но вместе с тем, конечно, не покидает чувство какой-то неловкости за то, что ты все-таки идешь на компромиссы в первую очередь с самим собой. Поэтому да, пожалуй, соглашусь — приходится жалеть.

«ЖАЛЕЮ, ЧТО НЕ СТАЛ ЗАНИМАТЬСЯ ЧЕМ-ТО ДРУГИМ»

— Как за долгие годы изменилось ваше отношение к критике? Бывает ли еще больно?

— Не изменилось. Меня старшие товарищи изначально научили тому, что все эти люди, так называемые киноведы или театроведы, — это люди, живущие по принципу «не умеешь сам — научи других». Но я понимаю, что есть выдающиеся люди этой профессии. Я уж не говорю о таких титанах, как Виссарион Белинский, как Александр Кугель. Это можно бесконечно перечислять и называть эти звонкие имена. Для меня пример театральной критики — это Влас Дорошевич. Это литература высокого класса. Чего не скажешь о большинстве тех, кто сегодня в основном разбирает не творчество, а все, что около этого, — жизнь, причем часто жизнь интимную. Особенно это касается киноведческих вещей и людей, которых сегодня нет. Смакуют вещи самого-самого интимного свойства, пытаются уповать на это, а не на работу, на личность и прочее.

— Сталкивались ли вы с завистью коллег, которые с годами стали менее востребованы, чем вы?

— Ну конечно, и довольно часто. Я думаю, что это не мое определение, а просто свойство этой профессии и часто свойство довольно-таки распространенное.

— Чувствуете ли вы одиночество, когда выключаются камеры и вы остаетесь наедине с собой?

— Нет. За годы деятельности это уже вошло в подкорку — как-то осознанно или, скажем, интуитивно включаю те эмоции, которые более необходимы в этой ситуации. Если это небольшое расстройство от потерянного времени или горечь от несделанного, ты просто заставляешь себя двигаться дальше. И все равно порой думаешь: а как бы замечательно было это переписать, переделать. Вот такое присутствует.

— Какую главную иллюзию о профессии актера вы потеряли с годами?

— Что это небожители, что это постоянный свет рампы. Для меня это тяжелейший труд над собой. Не работа с какими-то условностями или ремесленными навыками, а все только с собой, со своими чувствами, своими физическими возможностями. Это порой выматывает невероятно, и жалеешь, что не стал заниматься чем-то другим, потому что здесь или ты выиграешь, или в конце концов поймешь, что не по Сеньке шапка, как бы тяжело тебе ни казалось. Сегодня ребята и девушки молодые как-то больше апеллируют к внешним признакам: их интересуют райдеры, их интересует соблюдение условий их звездности. Для них это слагаемое успеха, а не знания и применение в работе умений. Не сумма возможностей, не ответственность, а потребление.

— О какой несыгранной роли вы жалеете больше всего? Время для нее уже ушло?

— Многое прошло. Я уже называл, в кино я не сыграл Чонкина. Я не сыграл… нет, не могу говорить об этом, это этические вещи. Да, какие-то роли по разным причинам не состоялись. Они состоялись с другими артистами. Но опять-таки я говорю, что это не то, что я проиграл, а это действительно обстоятельства сложились таким образом. Если брать какие-то инфернальные вещи, ну, значит, небу так было нужно в тот момент. Вот поэтому называть конкретные фильмы какие-то не буду, но их на самом деле не состоялось немало по разным причинам. Мои дочь и внук, которые пошли по моим стопам, также неоднократно сталкивались с такими вещами. Я им всегда говорю: «Жди, надо ждать. Значит, сейчас просто не пришло время…»