Татьяне Догилевой идет 70-й год. Но для многих зрителей она все та же молодая медсестра Лида из «Забытой мелодии для флейты» или продавщица Надежда из «Блондинки за углом».

Полторы сотни ролей в кино, полтора десятка театральных работ… При этом Догилева словно бы стесняется своей популярности!

«У МЕНЯ БЫЛА МАССА КОМПЛЕКСОВ»

— Татьяна Анатольевна, вы любите комплименты?

— Разве что на четвертую часть верю им. (Смеется.) Просто слишком хорошо знаю этот мир и слишком много сама говорю комплиментов.

— Вы не скрываете, что в молодости прибегали к пластической хирургии. А сегодня не хотели бы что-то в себе изменить, подправить?

— В 40 лет я сделала пластическую операцию (подтяжку лица. — Ред.) — и все. А сейчас мне 69, и меня все устраивает. Мне нравятся мои роли, моя ниша в кино. Так что сейчас главное для меня — причесаться. (Улыбается.) Ничего кардинального с собой не делаю. Раз в полгода могу поехать в санаторий и там пройти какие-то приятные процедуры.

— А вот многие ваши коллеги, которые даже старше, пытаются молодиться…

— Нет, я стараюсь одеваться согласно возрасту и фигуре. Например, мини, что-то яркое или обтягивающее сейчас не надела бы. Хотя когда-то была модной артисткой с хорошей фигурой и мне хотелось надеть хорошие тряпки, драгоценности, сделать макияж. А сейчас нет необходимости кому-то нравиться специально.

— Но в молодости считали себя красавицей?

— Боже упаси, в свое время у меня была масса комплексов по поводу внешности. Я и в кино достаточно поздно начала, потому что мое лицо считалось очень трудным для камеры. А поскольку я была зациклена на профессии, меня больше интересовало не то, красивая я или некрасивая, а будут меня снимать или не будут.

— Неужели вас не окружала куча поклонников, восхищавшихся вашей красотой?

— Поначалу никто мне этого не говорил. Могли сказать, что хорошая актриса или удачно сыграла. А то, что красавица, сказал единственный человек — Режис Варнье, режиссер фильма «Восток-Запад». Но его слова я больше приписываю французской галантности. Потому что красота не есть моя сильная сторона.

— Что же тогда?

— Ну… кое-что играть умею.

— И сейчас «кавалеров вереницу», как в песне Ирины Аллегровой, не хотели бы видеть вокруг себя?

— Замуж точно больше не хочу, у меня уже все было в полной мере. К тому же сегодня, как это ни смешно, я чаще всего вижусь с бывшим мужем. У нас прекрасные отношения. Мы пережили тяжелый период развода (с писателем-сатириком Михаилом Мишиным Догилева рассталась после 22 лет брака в 2008 году. — Ред.), но потом пришли к пониманию, что у нас общая дочь, что мы много прожили и пережили вместе. Поэтому мы — близкие люди. Я могу к нему обратиться с любой просьбой о помощи, и он всегда откликнется.

— От того брака у вас есть дочь — актриса Екатерина Ланн. Писали, что она окончила актерские курсы в Кембридже, затем в 2015 году — Американскую академию драматического искусства в Нью-Йорке. Чем сегодня занимается?

— Она взрослая самостоятельная женщина, живет своей жизнью, я очень горжусь ею, она большая молодец. Но мы сепарировались, я в курсе только того, о чем она сама сочтет нужным мне сообщить. И за какими-то советами обращается ко мне редко.

«В СВОЕЙ ДЕПРЕССИИ ДОШЛА ДО КРАЙНОСТИ»

— А если бы кто-то из молодых артистов обратился к вам за советом, каким бы опытом с ним поделились?

— Я бы рассказала о советских лентах, в которых играла: там было высочайшее качество во всем — от сценария до грима и актерской игры. Просто стыдно было плохо играть: сыграешь плохо один раз и больше тебя не позовут — считай, перекрыла себе карьеру. А сейчас — ничего… Мне вот очень повезло, ведь я со времени окончания института в 1978-м (училась в ГИТИСе на одном курсе с Виктором Сухоруковым и Юрием Стояновым. — Ред.) и по сей день снимаюсь, для меня находятся роли — прошла в кино путь от выпускницы ПТУ Нинки до ролей бабушек.

— Но в 1990-е у вас была длительная пауза. Как пережили?

— О, это вообще было время страшное, когда вся страна, все устои перевернулись. Во-первых, из-за возраста я стала терять роли лирических героинь. Вдобавок и кино стало очень мало, к театру зрители потеряли интерес. И если существует кризис среднего возраста, то я его пережила. Для меня он заключался в перемене амплуа. Если раньше ты всегда была в центре, а тебе все подыгрывали, то теперь надо было привыкать, скажем так, к другим мизансценам.

— Вам отказывали в каких-то ролях?

— Нет, не отказывали — просто перестали звонить. У меня появилось очень много свободного времени, которое я не знала, чем заполнить. До того всем моим временем распоряжались другие люди. То есть кто-то мне звонил, кто-то утверждал, кто-то вез на грим, кто-то ставил в кадр, кто-то говорил: «Поверни голову туда, сюда». Потом меня сажали, отвозили… Понимаете, на самом деле это полная зависимость. И когда оказалось много свободного времени, вдруг выяснилось, что на самом деле жить-то я не умею. Это было сильное потрясение: и много слез, и чудовищная депрессия, и первый раз в жизни я подумала, что выбрала не ту профессию. Наша профессия — своего рода наркотик, заболевание. Вызывает чудовищное привыкание.

— Не пробовали набирать номера телефонов знакомых режиссеров?

— Нет. Я твердо знала, что если ты не должна играть эту роль, то и не будешь. Знаете эту фразу: «Никогда ничего не проси…»

— «…сами придут и все дадут», да?

— Ну вторая часть редко сбывается. (Смеется.) Но то, что проси не проси, а роль тебе никто не даст, это точно. Если не положено.

— Не было мыслей начать все сначала, найти себя в чем-то ином?

— Нет. Как-то все сложилось, что я плакала-плакала и в своей депрессии зашла очень далеко. То есть «нет смысла жить» — до таких глупостей. Дни превращались в бесконечные рыдания, самопоедания, доставалось всем: мужу, подругам… Тот, кто пережил, что такое настоящая депрессия, тому не надо рассказывать, а другим я не хочу… И вот когда я в своей депрессии дошла до крайности, меня пронзила мысль, что это очень пошло — помирать из-за того, что какой-то дядька не дал тебе какую-то роль. Самую дурацкую, может быть.

— А это что, была какая-то минута просветления: проснулись и все осознали?

— Нет, видно, накопилась какая-то критическая масса. И сорвалась. Я для себя решила, что конец в профессии — это еще не конец жизни. И оказалась абсолютно права… Потому что уже была беременна. А дальше начались совершенно другие проблемы и стало совсем не до кино. Поняла, что искусство, если ты о нем не думаешь сутками напролет, — намного меньше, чем жизнь. Особенно жизнь маленького человека, за которого ты несешь ответственность.

«Я РАЗЛЮБИЛА ТЕАТР»

— И «наркотик» перестал действовать?

— В какой-то момент я, наоборот, почувствовала огромную радость от того, что не завишу от всей этой круговерти. Ведь как только попадаешь в эту круговерть, как белка в колесе начинаешь за чем-то гнаться. Непонятно за чем. Если бы я могла сказать: я гонюсь за деньгами… Но это было бы не совсем верно.

— Если не за деньгами, то за чем?

— Ну как: в молодости ты гонишься за популярностью, за славой, за восхищением…

— Этого вы наелись?

— В принципе, да. Я знаю, что все равно не перепрыгну себя молодую по пику своей карьеры. Грубо говоря, за чем мне уж так гнаться, я не понимаю. Вот такая дилемма: с одной стороны, сниматься хочется, а с другой — хочется быть совершенно независимой.

— Чем же сейчас заполняете свою жизнь вне съемочной площадки?

— Сегодня закончила расхламление квартиры. Дошла уже до предела, когда жить стало негде. (Смеется.) В итоге многие вещи безжалостно выбросила, а какие получше — те отдала знакомым людям. Просто в свое время была большим шопоголиком. Долгое время потом рука не поднималась выкинуть хорошие вещи, а сейчас поднялась. Безжалостно! Что еще делаю дома? Стараюсь делать зарядку, много смотрю кино и сериалов. К сожалению, сейчас все меньше и меньше хороших выходит.

— А в театре бываете?

— К своему счастью, разлюбила театр. Много лет уже никуда не хожу. Я перестала подключаться к этому искусству — у меня что-то сломалось…